«Лента.ру» публикует монологи взрослых детей алкоголиков об их детстве
Кадр: фильм «Волчок»
В детстве каждый хотя бы раз видел пьяного родителя. Не обязательно алкоголика — просто взрослого, возможно, даже совсем непьющего, который перебрал на корпоративе, вернулся домой «по стеночке» и тихо заснул за столом, а на следующий день делал вид, что ничего не произошло. В России эпизодическому пьянству подвержен каждый третий из тех, кто вообще употребляет алкоголь, а за 2025 год среднестатистический россиянин выпил 8,06 литра чистого спирта — то есть примерно 40 бутылок водки. Но если для одних сцена с пьяным родителем — всего лишь один эпизод, который тем не менее запомнился на всю жизнь, то для других — рутина, превращающая детство в ад. Детям алкоголиков настолько часто приходилось угадывать состояние отца или матери по шагам в коридоре, что страхи, проблемы с доверием, стыд и чувство вины остались с ними, даже когда детство кончилось. «Лента.ру» публикует монологи взрослых детей алкоголиков (ВДА) о страшном детском опыте, который их сформировал.
Кто такие ВДА
Взрослые дети алкоголиков (и дети из дисфункциональных семей) — это международное сообщество людей, которые росли в семьях с зависимостями в условиях эмоционального насилия и отсутствия стабильности и предсказуемости. Среди основных признаков ВДА называют следующие:
- социальная изоляция и боязнь людей, страx перед властными фигурами;
- хроническая потребность во внешнем одобрении с утратой собственной идентичности в процессе его поиска;
- страх перед проявлениями гнева и критики со стороны окружающих;
- склонность к алкоголизму и формированию отношений с алкоголиками либо выбору партнера с той иной формой аддикции (например, трудоголизмом);
- гиперответственность как защитный механизм, сосредоточенность на проблемах других людей вместо решения собственных;
- чувство вины при попытках защиты собственных границ;
- подавление эмоций из травматического детского опыта с утратой способности к их осознанию и выражению;
- эмоциональная зависимость и страх быть брошенным.
Психолог Андрей Мирошниченко, специализирующийся на работе со взрослыми детьми алкоголиков, подчеркивает, что диагноза ВДА не существует — так описывают социальную группу, которую объединяют общие черты. «Взрослые дети алкоголиков — это выходцы из дисфункциональных семей, где нет поддержки ребенка, нет эмпатического отзеркаливания. Вместо того чтобы давать ребенку безопасность и спокойствие, родители в таких семьях создают постоянную угрозу, — объясняет он. — Ребенок вырастает в ощущении предательства, ведь тот, кто должен защищать, нападает. Это становится для него перманентной стрессовой ситуацией, которая влияет на всю последующую жизнь».
«Я ненавидела свою жизнь»
Анастасия, 30 лет:
Я не помню своего детства без пьянок родителей. Когда мне было шесть, они уже перешли на водку. Пили оба, у них были запои: неделю пьют по-черному, до отключки, потом неделю трезвые.
Отец избивал мать постоянно. Были рассеченные брови, нос, губы, кровавые подтеки на лице — мы с сестрами все это видели. Нам доставалось поменьше. Меня отец бил ремнем за то, что я не ем суп. Бабушке он на наших глазах разбил голову скалкой, скорую вызывали. Такая жестокость у него была именно в пьяном виде.
Первые мысли о смерти у меня появились лет в шесть. Было очень больно: у всех нормальные семьи, а у тебя — вот такая
Ребенок не должен видеть родителей, которые лежат пьяные в луже собственной мочи, слышать постоянный мат и оскорбления.
Мы жили в поселке, жили бедно. Мать работала на рынке, зарплата продавца была три тысячи рублей. Настоящая нищета. На рынке в начале двухтысячных было тяжело: зимой и в любую погоду надо работать, и они грелись водкой. Все детство мне было стыдно за мать — я приходила после школы к ней на рынок, а она там уже сильно пьяная под прилавком валяется.
Поселок маленький, все друг друга видят, и я была уверена, что мои одноклассники обо всем знают. Через дорогу от меня жила девочка, которая училась в моем классе. Естественно, я всегда думала, что она видит, в каком состоянии мои родители приползают домой. Мать часто даже идти не могла.
Фото: Патимат Амирбекова / «Лента.ру»
Отец сначала работал в таможне, потом начал скатываться. Пошел в охрану, оттуда — в грузчики, потому что из охраны его уволили за пьянки. Еще он был лудоманом: когда работал в охране, проигрывал всю зарплату, а мать бегала и перехватывала его, чтобы не спустил все в автоматы.
Отец умер, когда мне было 14, пьяный утонул. Финансово нам стало полегче, появилась пенсия по потере кормильца. Бабушка иногда то колбаску, то еще что-нибудь отдавала, то денежку какую-то. Но мы эти деньги не себе брали на мороженое, а отдавали матери, потому что денег не было совсем, а так она хоть продукты купит.
В 16 лет у меня была первая попытка суицида. Меня отвезли в психиатрическую больницу, я три недели там пролежала. Меня поставили на учет. В 18 лет — вторая попытка суицида. И только в этом году, спустя десять лет, я взяла себя в руки и поехала сняться с учета, но меня просто перевели на более мягкий, потому что мысли о смерти остаются, мотивации к жизни мало.
Я не получила образования. Из-за длительной депрессии я не могла думать об учебе, потому что жить в принципе не хотела. Я забрала документы из колледжа.
Мне предлагали взять академический отпуск, но я хотела умереть и не думала о каком-то продолжении через год. И мать со мной никогда об этом не говорила, не пыталась меня понять
Я не терплю алкоголь. Когда мы только начинали отношения с моим будущим мужем, я ему дала понять, что мы не сможем быть вместе, если он будет пить. Он никогда не был запойным, просто с друзьями выпивал. Никакой агрессии у него никогда не проявлялось, для меня это слишком критично. Пить бросил девять с половиной лет назад, но как-то раз выпил безалкогольное пиво — я не могла простить его года три. Для меня то, что человек даже думает о вкусе пива, — уже предательство.
Я нетактильная. Даже сестру обнять не могу, мне это очень тяжело дается. И не люблю, когда меня трогают. Мне просто не дали этого тепла. Я не помню, чтобы мама нас обнимала. Зато помню, как она привела в дом мужчину и как он ее трогал. Мы с сестрой видели родительские измены постоянно. Из-за этого уже во взрослой жизни я чувствовала себя грязной даже с мужем.
Фото: Илья Питалев / РИА Новости
А еще я не хочу детей. Я в 19 лет это поняла. У меня пессимистический взгляд на жизнь. Для меня мир — это что-то болезненное, и я не хочу, чтобы по моей вине кто-то оказался в этом мире. Не уверена, что была бы хорошей матерью из-за всех своих травм. Может, к 40 годам я их проработаю, но уже не стоит детей заводить в 40 лет.
День рождения я не отмечала много лет, потому что ненавидела свою жизнь. А день рождения — это день, из-за которого ты потом страдаешь
И только три года назад, когда я решила, что не хочу больше страдать, а хочу жить для себя, мне удалось найти в себе силы на этот праздник.
Клиническая картина ВДА больше всего похожа на комплексное посттравматическое расстройство (КПТСР), уверен психолог Андрей Мирошниченко: «Когда мы говорим о взрослых детях алкоголиков и тех, кто рос в дисфункциональных семьях, мы говорим о перманентно повторяющихся травматических ситуациях, к которым ребенок должен адаптироваться. Но ни возможности, ни сил сделать это у него нет, так что он приобретает особенности, которые позволяют ему как-то жить в ситуации постоянной травмы. В результате у человека не развиваются умение опираться на другого, уверенность в себе, способность строить надежные и стабильные отношения, он не взрослеет в каких-то моментах».
На каждом этапе взросления у человека есть эмоциональные потребности, которые закрывает семья. Дисфункциональные семьи и семьи алкоголиков наносят такую травму ребенку потому, что не закрывают его потребности. «Задача родителя, как это описано в теории привязанности, заключается в том, чтобы быть убежищем, так называемой тихой гаванью для ребенка. А для ВДА семья, наоборот, является полем бесконечной битвы, там никакой поддержки нет», — объясняет Мирошниченко.
«Отец брал гранату и орал, что взорвет нас всех»
Ирина (имя изменено), 36 лет:
С виду я весьма благополучный человек: всегда улыбаюсь, говорю, что у меня все прекрасно, — но на самом деле это моя социально одобряемая маска, в которой я живу годами. Мой отец — запойный алкоголик, мама — созависимая, вечная жертва. А сейчас и она стала выпивать больше нормы. Мой брат тоже выпивает, но делает вид, что может бросить в любой момент. Моя двоюродная сестра — алкоголичка, остальные родственники — тоже пьющие. Хотя это не сильно впечатляющая история, у нас у половины страны такие истории.
Я поняла, что я ВДА, благодаря своему ребенку: если я сейчас не разберусь в том, что со мной происходит, и не положу этому конец, то могу травмировать свою дочь. А я не хочу ей жизни, построенной на хроническом стрессе, на вечном страхе, на ежесекундном стыде, жизни, в которой тебя никто никогда не слышит и не поддерживает. Той жизни, что была у меня в детстве. Из-за того, что я выросла в дисфункциональной семье, у меня посттравматический синдром, тревожно-депрессивное расстройство, депрессивное расстройство, синдром недостатка внимания и так далее.
Знаете, что такое «прислушивание»? Это когда ты заходишь в дом и понимаешь: если дверь как-то не так закрыта, то там сидит пьяный отец. А какой он сегодня пьяный? Он немного подвыпил и навеселе или напился до состояния крайней агрессии? Он один? А мама жива?
Она его вроде как спасает, могла неосторожно упрекнуть за пьянство и получить. И ты сидишь в своей комнате и прислушиваешься к шагам отца, улавливаешь любой, даже самый тонкий запах алкоголя, и уже заранее в ужасе и ищешь место, куда спрятаться, — чтобы он не знал, что ты тоже дома, чтобы он к тебе не лез с пьяными разговорами. И чтобы ты не боялась того, что он тебя случайно убьет, пока пьяный.
Мама до сих пор живет с отцом, до сих пор его выгораживает и спасает. Он миллион раз угрожал ей самоубийством, говорил: «Все, я пошел убиваться». А она бежала его спасать. Мы с братом все это видели — эти слезы, этот ор, эту пьянь, эту ругань.
Фото: Александр Саенко / PhotoXPress
Я, маленькая девочка, видела, как пьяный разъяренный отец пытался задушить мою мать, потому что она ему предъявила за то, что он напился. Мне было, наверное, семь-восемь лет, и я бежала их разнимать. А самое главное, что это в дальнейшем абсолютно никак и никогда не обсуждалось в нашей семье. Не было такого, чтобы отец извинился. Внешне мы строили вид благополучной семьи, а внутри постоянно был газлайтинг: этого не было, вам показалось.
Отец мог хвататься за ружье и орать в коридоре при маленьких детях на собаку, которая на него лаяла и кидалась, пытаясь защитить нас от него. Для нас было нормой, что он брал настоящую боевую гранату, стоял и орал, что сейчас вынет чеку и взорвет нас всех
Вспоминая об этом сейчас, я все равно не могу не задавать себе вопрос, к которому меня приучили в детстве: а что такого? В Африке дети голодают, сейчас война, люди страдают, а что такого у меня было? Да ничего. И я начала сживаться с этими воспоминаниями и думать, что ничего страшного не происходило. Но это умалчивание разрушает, уничтожает, ломает психику, твою жизнь и жизнь окружающих. Я спасалась тем, что уходила в полную изоляцию, — у меня и сейчас нет друзей.
А еще я до сих пор боюсь темноты, даже в собственной квартире. Потому что в темном углу может сидеть пьяный отец, и ты не знаешь, какой он сегодня. Он просто пьяный или вот-вот схватит нож и зарежет тебя? Я боюсь спать одна, сплю со включенным светом и телевизором.
Я до сих пор не знаю, кто я и что я. Это постоянные поиски одобрения привели к тому, что я могу все бросить и бежать делать чьи-то дела, лишь бы меня похвалили, — ведь мама с папой меня не хвалили. Собственные желания мне непонятны, потому что я жила в угоду кому-то всю свою жизнь.
Фото: Станислав Трифонов / «Лента.ру»
Отдыхать я не могу в принципе — мешает чувство вины. Я не имею на это права, не могу веселиться, ведь кому-то может быть плохо в этот момент. Прозвучит странно, но даже за мировые конфликты я чувствую свою вину. Эта гиперответственность вкупе со склонностью к деструктивным отношениям и синдрому спасателя привела меня в отношения с выпивающим нарциссом, которого я вечно спасала в ущерб себе, как спасала отца мать.
Но меня же с детства приучили говорить, что папа не пьет, что проблем в семье нет, поэтому до сих пор я просто не могу открыто говорить как есть. Я всегда или приукрашиваю свою жизнь, или приуменьшаю реальные страдания, хотя у меня нет целенаправленного желания лгать — мне просто не хочется никого не напрягать. Уж лучше держать негативные эмоции в себе, перемолоть их.
«Мать пыталась меня задушить»
Юлия, 27 лет:
Мои родители оба алкоголики. Но у меня не просто семья алкоголиков, а особый тип «фасадной семьи», когда никто не знает, что они алкоголики. Я жила в пространстве, где мне постоянно нужно было скрывать, что родители пьют. Мне не с кем было поделиться тем, что происходит в жизни.
Родители начали употреблять алкоголь в моем раннем детстве — сначала по чуть-чуть, потом все чаще и чаще. Лет в 12 я начала понимать, что мои родители пьют буквально каждый день. Они напивались до потери сознания, набухивались и валялись на полу в одних трусах. Это было отвратительно. Отец просто упивался до состояния, когда он лежал просто на полу и храпел. Мать же никогда не засыпала. Она начинала злиться, кричать и становилась максимально агрессивной, однажды она даже пыталась меня задушить.
Фото: Diana Markosian / Reuters
У меня есть младшая сестра с детским церебральным параличом. И по каким-то причинам я стала ребенком, которого не любили. Я постоянно подвергалась психологическому и физическому насилию. Меня били через день ни за что. Например, у нас была собака, за ней ухаживал отец. Как-то он напился и уснул, собака не ела сутки. И меня избили за то, что я не покормила собаку, хотя раньше я никогда этого не делала. Такое случалось регулярно: то есть ты что-то не сделал — тебя избили. Психологическое насилие, оскорбления — это все тоже было регулярной историей.
У меня диагностировано посттравматическое стрессовое расстройство, три года тяжелой депрессии, на фоне такого взросления у меня развилось аутоиммунное заболевание — болезнь Бехтерева. Она возникает, когда ты постоянно подвергаешься стрессу и организм начинает атаковать сам себя. Так что теперь у меня разрушаются суставы.
Алкоголизм — это семейная болезнь, и проявляется она еще и в склонности к созависимости — от родителей, от всей этой атмосферы. Выйти из этого достаточно сложно
В 20 лет я перестала регулярно приезжать к родителям в гости. Сейчас мне 27, я не видела родителей уже года четыре и почти год с ними никак не общалась. Это решение далось мне достаточно сложно, потому что созависимость разрушается очень тяжело. Но я рада, что наконец-то перестала с ними общаться.
Помог мне мой дорогой муж — человек, который полюбил меня безусловно. И маленькими шажочками, с помощью терапии, кучи антидепрессантов, я потихоньку из этого выбралась. Во время выживания в «фасадной семье» говорить о том, что происходит, нельзя, просить о помощи нельзя, а теперь я могу говорить. И для меня это маленькое возмездие.
«Мне запрещали выражать злость»
Елизавета, 32 года:
Мои родители были практически новыми русскими. Отец — бизнесмен, занимался недвижимостью, у мамы — свой салон красоты. Мы были очень обеспеченными. Но к моему подростковому возрасту мама начала пить. У нее были очень сильные перепады настроения. Отец меня бил, и мама меня била, и сестра-алкоголичка меня била. Дедушка был алкоголиком — он писался под себя по пьяни, шатался где попало, пил что попало. Я постоянно чувствовала себя ответственной за то, чтобы он не напился: крала у него спирт, прятала бутылки.
Фото: Александр Казаков / Коммерсантъ
У меня с детства дислексия. Сказали мне об этом только после того, как я окончила девять классов, — то есть до 16 лет я считала себя умственно отсталой. Несмотря на дислексию, мама меня заставляла читать публично, и когда у меня это не получалось — а у меня не получалось никогда, — она начинала меня всячески унижать и обзывать. Я не могла себя никак защитить и объяснить, почему так.
В школе учителя меня травили из-за дислексии, родители всегда вставали на их сторону. Они относились ко мне как к человеку второго сорта. Я постоянно должна была предугадывать их настроение. А мама из-за своих перепадов настроения все время ввязывалась в неприятности — могла, например, взять деньги и потерять их. И я всегда должна была быть взрослой в этой ситуации.
Я выбираю партнеров, которые напоминают мне мои отношения с семьей. Их любовь нужно заслуживать. Я не могу за себя заступиться на работе — и мною начинают пользоваться. Долго выдерживать не получается, и приходится увольняться
Больше трех месяцев я нигде не задерживаюсь, потому что все очень быстро понимают, что мне можно хамить, мной можно пользоваться.
Поскольку меня очень сильно подавляли, запрещали выражать злость и плакать, а отец даже бил за это, я начала заедать стресс. Сейчас у меня расстройство пищевого поведения (РПП), я компульсивно переедаю. Меня беспокоит нарушение пищевого поведения, но мне ничего не помогает — ни антидепрессанты, ни психотерапия. Начала ходить на группы ВДА. Мне надо пройти шесть собраний, а потом понять, подходит мне это или нет. Меня очень привлекает программа 12 шагов, как в алкогольной и наркотической зависимости.
Что такое группы ВДА
В сообществе взрослых детей алкоголиков считается, что прийти к выздоровлению можно с помощью программы 12 шагов — это аналог программ анонимных алкоголиков и наркозависимых.
В России есть свои сообщества ВДА и сотни групп ВДА, в которых участники вместе проходят программу 12 шагов и придерживаются 12 традиций, аналогичных традициям сообщества анонимных алкоголиков. Такие группы помощи традиционно бесплатные, их проводят как в онлайн-формате, так и очно в разных городах страны.
Психолог Андрей Мирошниченко называет 12-шаговую программу от Анонимных алкоголиков наиболее эффективным способом самопомощи для тех ВДА, кто не может позволить себе психотерапию. При этом длительная терапия зачастую может не понадобиться, но «все достаточно субъективно»: «Кому-то с некоторыми проблемами самооценки и недостающими социальными навыками достаточно краткого курса психотерапии, а кому-то может понадобиться не только психологическая, но и психиатрическая помощь. Но сегодня с этим социальным феноменом и его клиническими патологиями наработано много эффективных инструментов, протоколов лечения и профессионального опыта, написаны книги и статьи, так что любой желающий может начать работать с собой прямо сейчас».
«Я не плакала, когда отец сказал, что мама умерла»
Юлия, 28 лет:
Я родилась и выросла в Петербурге, лет до трех моих мы жили в Репино, и тогда, как все описывают, в семье все было супер, у мамы с отцом была любовь, я была желанным ребенком. Тут, наверное, надо ставить дисклеймер, что я не знаю, насколько хорошо помню какие-то вещи из детства, многое я вспоминала уже потом, в терапии, и узнавала от близких.
Когда мы переехали в город, у отца с мамой начались конфликты, он вроде бы пытался ее бить — к нам даже приезжала полиция. Когда я была во втором или в третьем классе, отец просто ушел. У него тогда уже точно были проблемы с алкоголем. Он вернулся к своей первой жене, от которой у него были сын и дочь. А у мамы появился любовник.
У мамы тогда уже были проблемы со здоровьем, было подозрение на рак, и ей вырезали матку и яичники. Это ее сильно подкосило, и ее подруга позже мне рассказала, что мама тогда и начала пить. К тому моменту я уже старалась сама о себе заботиться, думала, что маме слишком плохо, поэтому я сама вставала, сама заплетала себе волосы — получалось плохо, так что я все время была лохматая, — приходила в школу к восьми утра, пока мама еще спит, чтобы никого не беспокоить. То есть уже в семь-восемь лет я начала сама обрабатывать свои потребности.
Фото: Дмитрий Ермаков / «Лента.ру»
Однажды из школы меня забрал отец. Я его боялась, он был эмоционально очень недоступным человеком. Он меня увез жить к брату, к другой своей семье. Вскоре отец пришел и сказал, что мамы больше нет, наплел мне какую-то небылицу про то, что она поехала куда-то с любовником и ее убили. Потом, уже взрослой, я узнала, что любовник ее убил в нашей квартире.
Отец часто мне припоминает, что я не плакала, когда он сказал, что мама умерла. Но это была защитная реакция ребенка, который видел, как отец бьет маму, и понимал, что теперь придется остаться с ним. Припоминает он мне и то, как я ответила на его предложение заехать проведать маму, когда он вез меня к брату. Я тогда сказала «нет», потому что боялась отца, боялась выразить свое желание. А он потом винил меня в смерти мамы и говорил, что если бы я согласилась, то мы бы заехали и предотвратили ее смерть.
Довольно скоро после смерти мамы отец начал сильно пить. Литр водки для него был нормальной дозой. При этом он оставался функциональным алкоголиком: приходил домой, выпивал свой литр, а утром шел на работу
Я ездила в Европу с классом, у меня был компьютер. То есть существовала дихотомия: есть хороший папа, есть плохой папа.
Далеко не каждый ВДА приобретает те или иные клинические диагнозы, уверен Мирошниченко. Ключевую роль в том, насколько серьезной будет травма, нанесенная ребенку таким окружением, играет толерантность к фрустрации — своего рода болевой порог в отношении стрессовых ситуаций.
«У меня была клиентка, у которой мама запойно пила, дралась, совершала попытки самоубийства на глазах ребенка, водила в дом уличных алкашей, — рассказывает Мирошниченко. — По моей шкале травматичности это довольно высокий уровень, но она была совершенно здоровым человеком, психологически зрелым и социально адаптированным. А был клиент, у которого папа иногда выпивал, не было никаких скандалов, драк и прочего ужаса, скорее немного гнетущая атмосфера в семье, но для него это был абсолютно невыносимый стресс. То есть это очень субъективная штука».
«Ты придумываешь, все нормально, этого не было»
Евгения (имя изменено), 38 лет:
Я себя идентифицирую как взрослый ребенок из дисфункциональной семьи, потому что мои родители — не алкоголики. Мама трудоголик, папа скорее отсутствовал в жизни. Я никогда не чувствовала присутствия родителей в своей жизни. Меня кормили, одевали, крыша над головой была, меня никто не обижал, но я росла в одиночестве, в ощущении, что до меня абсолютно никому нет дела.
Мой старший брат, сын мамы от первого брака, — алкоголик. Получается, что я с семи лет росла с братом-алкоголиком, он тогда как раз вернулся из армии. Так как родители все время были заняты на работе, я росла сама по себе и рядом с братом с зависимостью. Я жила в атмосфере пьяных дебошей брата, к которому все время приходили друзья, и чувствовала себя небезопасно, когда рядом люди в алкогольном опьянении.
Фото: Владимир Смирнов / ТАСС
В детстве мне постоянно говорили: «Ты придумываешь, все нормально, этого не было». У меня до 12 лет был энурез. Я росла в таком напряжении, что у меня не выдерживала нервная система — таким образом проявлялся невроз. Родители каждую ночь ругались из-за пьянства брата. Папа его пытался вразумить, мама встревала. Я туда бежала, открывала дверь, а мне говорили: «Все нормально». Но я понимала, что не нормально. И это сформировало у меня искаженное восприятие реальности: происходит что-то страшное, а мне говорят, что это норма.
В нашей семье о чувствах не разговаривают. У нас в принципе не принято ни о чем разговаривать, кроме бытовухи. Поэтому уход бабушки и дедушки, которые были очень теплыми людьми для меня, стал для меня внезапным. Когда они болели, мама не могла делиться со мной своими чувствами, и это стало закономерным: какие-то тяжелые события не обсуждаются и происходят как гром среди ясного неба. Это у меня сформировало очень высокую тревожность, ожидание катастрофы в жизни, страх, когда что-то идет не по плану. Поэтому я очень не люблю сюрпризы, я все должна контролировать.
Я вышла замуж за алкоголика, потому что рядом с ним я чувствовала себя как с братом. Мне было очень жаль, что жизнь у моего брата не сложилась, — он пьет по сей день. И мне теперь кажется, что я выбрала мужа-алкоголика, бессознательно желая исправить брата. Я заняла роль спасателя в наших отношениях, веря, что могу повлиять на него
Муж состоит в программе «Анонимные алкоголики» уже семь лет, и семь лет он не пьет. Он мне рассказал про группы ВДА, но я себя такой не считала. У меня было жесткое отрицание: зависимый тут ты, а я нормальная и семья у меня нормальная. Но когда он перестал пить, проблема как бы ушла, а легче не стало. И я стала понимать, не муж мешает мне жить, а какое-то чувство пустоты, ощущение, что со мной что-то не так, что мне нигде нет места. Я чужая и дома, и везде, где бы ни находилась. Но я боялась, что меня обесценят, и не могла быть собой, все время играла какие-то роли — хохотушки, веселушки, самого позитивного человека, кто в любой момент готов прийти на помощь, отдать последнюю рубашку, последние деньги. Это было спасательством ценой собственного благополучия. Группа ВДА стала для меня рукой помощи, при том что я вообще не могла просить о помощи — это была очень большая проблема.
Фото: Юрий Смитюк / ТАСС
Жизнь в дисфункциональной семье влияет вообще на все сферы жизни: на воспитание детей, на принятие решений, на работу, на ощущение себя. Моему ребенку сейчас 11 лет, и я понимаю, что у него есть трудности, например, с выражением эмоций. Он довольно вспыльчивый, с самооценкой есть нюансы. И я понимаю почему, ведь он рос в атмосфере небезопасности первые четыре-пять лет, в постоянных скандалах между мной и мужем. Я вижу проблемы сына, они меня печалят, но я стараюсь это исправить, проходя программу ВДА. Дисфункция передается по наследству и усугубляется, если ничего не делать.
«Алкоголь — враг, алкоголь — друг, алкоголь — хозяин»
Андрей, 54 года:
Родился я в среднестатистической советской семье. Мама была врачом, папа — мастером на заводе. Я окончил восемь классов, потом техникум и институт. Отец пил — сначала умеренно, потом все больше и больше. Мама была против, у них были стычки, драки. Я вставал на сторону матери, а потом, когда стал взрослее, пытался усмирить отца силой, даже бил несколько раз. Физического насилия в семье по большому счету не было, но было эмоциональное.
Где-то в 12 лет я принял решение, что со мной никогда такого не будет, что я не буду себя вести, как отец, что я никогда не буду пить. Но не получилось. В 16 лет, чтобы казаться на одном уровне со сверстниками, я начал выпивать. А дальше понеслось: алкоголь — враг, алкоголь — друг, алкоголь — хозяин.
Все, что было в жизни до 50 лет, хорошего или плохого, все было связано с употреблением алкоголя: окончил техникум — алкоголь, свадьба — алкоголь, рождение ребенка — алкоголь, похороны друзей — алкоголь
Чему меня научили — то я и использовал. Я видел, что родители выпивают. И если плохо в жизни — какой самый кратчайший путь, чтобы было хорошо? Алкоголь.
Фото: Николай Дудукин / PhotoXPress
Но после смерти матери, в 30 лет, я начал не просто выпивать, а пить. Маму я уважал и боялся, и тут вдруг остался без контроля — мне стало некого бояться, мне не от кого было получать одобрение. Я делал, что хотел: хочу — работаю, хочу — бухаю. Других понятий у меня не было.
Я манипулировал и практически всегда добивался того, чего хотел. Мне было по херам как. Когда у меня родился второй ребенок, я работал в торговой компании, у меня бывали командировки. Я хотел отдыха и спокойствия, объявлял, что мне нужно ехать в командировку, приводил всякие доводы — и уезжал в ночь. А командировки никакой не было, мне нужно было попить пива спокойно одному в гостинице.
Свое пятидесятилетие я встретил в реабилитации. На тот момент я потерял должность директора, потерял семью — развелся, разорвал отношения с двумя своими детьми
Тогда я не знал, как дальше жить. Но после лечения понял, что это только начало — начало счастливой жизни. Сейчас мне 54, я трезвый, счастливый, живу со своей второй бывшей женой, общаюсь с детьми. Самое важное — это принять, что ты ВДА. Это 50 процентов успеха.